Подростки из разных регионов России рассказали, как постоянные блокировки сервисов и мобильные отключения интернета меняют их повседневную жизнь, учебу и планы на будущее. Для их безопасности имена изменены.
«Я установила один мессенджер только ради результатов олимпиады — и сразу удалила»
Марина, 17 лет, Владимир
По ее словам, за последний год ограничения в сети стали ощущаться гораздо сильнее. Появилось чувство изоляции, тревога и раздражение. Тревожно от того, что непонятно, какие сервисы будут заблокированы дальше, а раздражает то, что решения принимают люди, для которых интернет не является такой важной частью жизни, как для подростков. «Они сами подрывают свой авторитет», — говорит девушка.
Во время объявлений об угрозе с воздуха, рассказывает Марина, на улице связь фактически пропадает: интернет не работает, и с людьми нельзя связаться. Для общения она пользуется мессенджером, который продолжает работать на улице, хотя некоторые производители смартфонов помечают связанные с ним приложения как потенциально небезопасные. Это ее пугает, но альтернативы она не видит.
Марине приходится постоянно переключать VPN: включать его, чтобы зайти в одни соцсети и видеоплатформы, выключать — чтобы открыть российские сервисы. «Это бесконечное включение и выключение очень раздражает. Теперь блокируют и сами VPN, поэтому мы постоянно ищем новые», — говорит она.
Ограничения затронули и видеохостинги. Марина вспоминает, что выросла на одной из крупных видеоплатформ: «Когда ее начали замедлять, было ощущение, что у меня отнимают часть жизни». Тем не менее она по‑прежнему получает оттуда информацию, а также из мессенджеров.
Схожая ситуация и с музыкальными сервисами: часто исчезают отдельные треки из‑за законодательных ограничений, их приходится искать в других приложениях или на новых платформах. Раньше она в основном пользовалась крупным российским сервисом, теперь дополнительно открывает зарубежные площадки и придумывает, как оплачивать подписку.
Иногда блокировки напрямую мешают учебе. В периоды, когда в доступе остаются только ресурсы из так называемых «белых списков», не открываются даже привычные образовательные сайты для подготовки к экзаменам.
Особенно обидно Марина вспоминает блокировку популярной игры Roblox, через которую она общалась и знакомилась с ровесниками. После ограничения доступа им с друзьями пришлось перейти в другие мессенджеры, а сама игра, по словам девушки, плохо работает даже с VPN.
При этом она не считает, что полностью лишена доступа к информации. Напротив, Марина замечает, что в некоторых соцсетях ей стало попадаться больше зарубежного контента, чем в первые годы после начала масштабных блокировок. По ее наблюдению, пользователи активнее ищут и смотрят ролики из других стран, и в ленте появляются дискуссии о мире и попытки наладить общение с иностранной аудиторией.
Марина уверена, что обход блокировок для ее поколения уже стал базовым навыком: «Все пользуются сторонними сервисами и не хотят переходить в государственные мессенджеры». Она вместе с друзьями даже обсуждала, как будут поддерживать связь, если ограничения усилятся настолько, что привычные приложения совсем перестанут работать. «Доходило до идей вроде общения через сервисы для обмена картинками», — рассказывает она.
При этом девушка сомневается, что ее окружение готово выходить на публичные акции против блокировок: «Обсуждать можно, но перейти к действиям — совсем другой уровень. Появляется страх за собственную безопасность».
В школе их пока не заставляют массово переходить в один из новых государственных мессенджеров, но Марина опасается, что давление может возникнуть при поступлении в вуз. Однажды ей уже пришлось установить такое приложение, чтобы получить результаты олимпиады: «Я указала там чужую фамилию, не дала доступ к контактам и сразу удалила». При повторном использовании она собирается минимизировать объем личных данных в профиле — из‑за слухов о тотальной слежке.
Девушка надеется, что в будущем блокировки снимут, но, наблюдая за происходящим, готовится к обратному сценарию. В публичном пространстве постоянно обсуждают новые ограничения и даже возможность полной блокировки VPN‑сервисов. «Есть ощущение, что вскоре обходить запреты станет еще труднее», — говорит Марина. Она предполагает, что в этом случае перейдет на российские соцсети и обычные сообщения, постепенно адаптируясь к изменившимся условиям.
Марина планирует стать журналисткой и старается следить за тем, что происходит в мире, через разные медиа. Она уверена, что даже в нынешних условиях можно реализоваться в профессии, выбрав направления, не связанные с политикой. Уезжать из России она сейчас не собирается: «У меня нет опыта жизни за границей, зато есть привязанность к родине». Возможность переезда она допускает только в случае какого‑то глобального конфликта или радикального ужесточения ситуации.
«Моим друзьям не до политики. Кажется, что это все “не про нас”»
Алексей, 17 лет, Гатчина, Ленинградская область
Для Алексея главный центр его онлайн‑жизни — один популярный мессенджер: там и новости, и общение с друзьями, и школьные чаты с одноклассниками и учителями. При этом он не чувствует себя полностью «отрезанным» от интернета, потому что и школьники, и родители, и учителя уже научились обходить блокировки. «Это стало рутиной. Я даже думал поднять свой сервер, чтобы не зависеть от сторонних решений», — признается он.
Однако ограничения все равно ощущаются ежедневно. Чтобы послушать музыку на заблокированном сервисе, приходится сначала подключить один сервер, затем другой, а для работы банковского приложения — наоборот, полностью отключать VPN. «Ты все время дергаешься», — описывает Алексей свои ощущения.
В городе, по его словам, почти каждый день отключают мобильный интернет. В такие моменты перестает работать электронный дневник, который не входит в «белые списки». Бумажных дневников в школе уже давно нет, и школьники просто не могут посмотреть домашнее задание. Домашку и расписание они обсуждают в мессенджере, но когда тот начинает «падать» или работать с перебоями, это тоже становится проблемой. «Можно легко получить плохую оценку, просто не зная, что было задано», — говорит Алексей.
Больше всего его поражают официальные объяснения блокировок. Чиновники говорят о борьбе с мошенничеством и защите граждан, но затем в новостях появляются сообщения, что мошенники прекрасно действуют и на разрешенных платформах. «Вообще неясно, в чем смысл», — считает он. Дополнительное раздражение вызывают высказывания местных политиков, которые обвиняют граждан в недостаточном «вкладе» и ставят свободу интернета в зависимость от лояльности.
Алексей признается, что со временем ко многому привыкаешь, и часть раздражения притупляется. Но периодически оно возвращается, когда ради простейших действий — написать кому‑то или поиграть — приходится включать VPN и прокси.
Особенно тяжело он переживает ощущение оторванности от внешнего мира: «У меня был друг из Лос‑Анджелеса — сейчас с ним стало гораздо сложнее связаться. В такие моменты чувствуешь не просто неудобство, а изоляцию».
О призывах выйти на акции протеста против блокировок Алексей слышал, но участвовать не собирался. По его впечатлениям, большинство его знакомых‑подростков в итоге испугались и тоже не вышли. «Они сидят в дискорде, играют, общаются — им не до политики. В целом есть ощущение, что это все “не про нас”», — говорит он.
Юноша не строит крупных планов на будущее: хочет просто поступить в вуз, выбрал направление гидрометеорологии — из‑за интереса к географии и информатике. При этом он боится, что не сможет пройти по конкурсу из‑за дополнительных льгот и квот для других абитуриентов. Работать по специальности в дальнейшем он не планирует: «Хочу идти в бизнес, через связи».
О переезде за границу Алексей раньше думал — например, о США. Сейчас максимум, который он допускает, — соседняя страна, куда проще и дешевле уехать. Но в целом юноша склоняется к тому, чтобы остаться в России: «Здесь проще — язык, люди, все знакомо. За границей сложно адаптироваться». Уехать он готов был бы только в случае личных репрессий, вроде признания «иноагентом».
Оценивая происходящее в стране, Алексей говорит, что за последний год «стало хуже» и, по его прогнозам, дальше будет только жестче — пока не произойдет что‑то серьезное «сверху или снизу». «Люди вроде недовольны, обсуждают, но до действий дело не доходит. И я их понимаю: всем просто страшно», — подытоживает он.
Если представить полную остановку VPN и любых обходов, Алексей считает, что его жизнь изменится кардинально: «Это будет уже не жизнь, а существование. Но, наверное, и к этому люди как‑то привыкнут».
«Думаешь не об учебе, а о том, как вообще добраться до нужной информации»
Елизавета, 16 лет, Москва
Для Елизаветы мессенджеры и онлайн‑сервисы стали «минимумом», без которого невозможно представить ни день: там и общение, и учеба, и развлечения. Поэтому необходимость постоянно что‑то переключать и включать особенно раздражает, когда она не дома.
Ограничения вызывают у нее не только раздражение, но и тревогу. Девушка много занимается английским и пытается общаться с людьми из других стран. «Когда они спрашивают про нашу ситуацию с интернетом, странно осознавать, что где‑то люди вообще не знают, что такое VPN и зачем его включать ради каждого приложения», — делится она.
Особенно заметным, по словам Елизаветы, стало отключение мобильного интернета на улице: «Ты выходишь из дома — и у тебя просто нет сети. Не работают не отдельные приложения, а вообще все». Из‑за этого многие дела занимают больше времени: приходится постоянно проверять, подключился ли VPN, есть ли связь, менять приложения. Часть людей, с которыми она общается, зарегистрированы только в одном мессенджере, поэтому при переходе в другие соцсети общение просто обрывается.
Девушка говорит, что обходные инструменты тоже не всегда стабильны. Иногда у нее есть буквально одна лишняя минута, чтобы что‑то сделать, но VPN не подключается ни с первого, ни со второго, ни с третьего раза.
Подключение VPN за последние годы стало для Елизаветы автоматическим действием: функция вынесена на быстрый доступ, она включает его почти не задумываясь. Для мессенджеров она дополнительно использует прокси и несколько серверов, по очереди проверяя, какой из них работает.
Та же автоматизация касается и игр. Чтобы запустить блокированную игру на смартфоне, ей приходится каждый раз заходить в настройки, включать специальный DNS‑сервер, а уже затем запускать приложение.
По словам Елизаветы, блокировки сильно мешают учебе. Она готовится к олимпиадам по обществознанию и английскому и привыкла смотреть обучающие лекции и видео на одной из крупных видеоплатформ. На планшете, который она использует для учебы, все часто грузится очень долго или не открывается вовсе, и вместо того чтобы сосредоточиться на материале, приходится думать о том, как добраться до нужного ролика. Российские платформы, по ее опыту, не обеспечивают того же объема и качества образовательных материалов.
Из развлечений Елизавета любит блоги о путешествиях и американский хоккей. Со временем, по ее словам, появились энтузиасты, которые захватывают зарубежные трансляции, переводят их и выкладывают для российских зрителей, — но и они работают с задержками и техническими трудностями.
Она замечает, что подростки гораздо лучше разбираются в обходе блокировок, чем многие взрослые. Родители часто просят детей установить им VPN и настроить прокси, потому что сами не хотят вникать в детали. «Взрослые не всегда готовы заморачиваться ради информации. Если она им нужна, они просто просят помощи у детей», — говорит Елизавета.
Если представить, что «все перестанет работать», девушка говорит о «страшном сне»: «Не представляю, как буду общаться с людьми из других стран. Без этого остается очень маленькое замкнутое пространство — дом, учеба и все».
Она не уверена, станет ли в будущем обходить блокировки сложнее или, наоборот, появятся более совершенные решения. С одной стороны, можно заблокировать еще больше, с другой — пользователи и разработчики уже не раз находили новые инструменты, о которых раньше почти не задумывались.
О призывах к протестам против блокировок Елизавета слышала, но участвовать не готова. В ее окружении многие боятся, что участие в акциях «закроет им множество дверей» — от учебы до карьеры. «Особенно страшно, когда видишь истории ровесниц, которые после задержаний и уголовных дел вынуждены уезжать в другие страны и начинать жизнь заново», — объясняет она.
Девушка всерьез думает об учебе за границей, хотя бакалавриат хочет закончить в России. Ее тревожит не только интернет‑цензура, но и общий фон ограничений: вычеркивание фильмов и книг, репрессивные законы, давление на тех, кто высказывает несогласие. При этом перспектива оказаться одной в другой стране тоже кажется пугающей.
Елизавета вспоминает, как в 2022 году у нее были тяжелые споры с окружающими по поводу войны: тогда ей казалось, что большинство людей не поддерживают происходящее. Теперь, после множества разговоров, она в этом не так уверена, и это все сильнее перевешивает то хорошее, что она любит в своей стране.
«Когда на уроках ни одна онлайн‑книга не открывается, приходится идти в библиотеку»
Анна, 18 лет, Санкт‑Петербург
Анна говорит, что официальные формулировки о «внешних причинах» отключений интернета выглядят странно, если посмотреть, какие именно сайты и сервисы оказываются недоступны. По ее мнению, очевидно, что ограничения нацелены на то, чтобы людям было сложнее открыто обсуждать проблемы и свободно обмениваться информацией.
Иногда, признается она, накатывает отчаяние: «Мне 18 лет, я взрослею, и вообще непонятно, куда дальше двигаться. Неужели через несколько лет мы будем общаться голубями?» Но затем она старается возвращать себя к мысли, что когда‑нибудь это должно закончиться.
В повседневности блокировки ощущаются постоянно. Анне уже пришлось сменить множество VPN‑сервисов: одни перестают работать, другие блокируются спустя какое‑то время. Прогулки с музыкой тоже стали сложнее: часть треков исчезла с российских платформ, и чтобы послушать любимого исполнителя, приходится включать VPN, открывать видеосервис и держать экран включенным. «В итоге я стала реже слушать некоторых артистов: каждый раз проделывать этот путь просто лень», — говорит она.
С общением пока удается справляться: с кем‑то она перешла на российские соцсети, хотя раньше почти ими не пользовалась. Адаптироваться пришлось быстро, но к содержанию платформы у Анны много претензий — в ленте часто появляется «странный и жестокий контент», от которого она старается отписываться.
Учеба тоже страдает. На уроках литературы школьники не могут открыть онлайн‑книги: сайты не грузятся, приходится идти в библиотеку и искать печатные издания, что сильно замедляет учебный процесс. Доступ к специализированным материалам по ее будущей профессии — режиссуре — стал еще сложнее: многие теоретические работы зарубежных авторов почти невозможно найти в электронном виде, а печатные экземпляры стоят дорого и быстро исчезают из продажи.
Онлайн‑занятия, по словам Анны, «посыпались» в тот момент, когда привычные мессенджеры стали работать с перебоями. Преподаватели раньше проводили дополнительные занятия через них бесплатно, но после блокировок все сломалось: учителя и ученики метались между разными приложениями, в том числе малоизвестными иностранными мессенджерами. В результате у класса теперь несколько параллельных чатов — в разных сервисах, и подросткам приходится каждый раз проверять, какое приложение еще работает, чтобы просто узнать домашнее задание.
Анна говорит, что она и ее ровесники давно освоили обход блокировок, а те, кто младше, зачастую разбираются в этом еще лучше. Подростки помогают преподавателям устанавливать VPN, объясняют, как пользоваться новыми приложениями. «Им это сложно, нужно все показывать буквально по шагам», — рассказывает она.
Сама Анна пережила момент, когда один из популярных VPN внезапно перестал работать: она заблудилась в городе, не смогла открыть карты и связаться с родителями и была вынуждена искать Wi‑Fi в метро. После этого она перешла на более сложные схемы с сменой региона в магазине приложений и использованием зарубежных номеров для регистрации.
Больше всего, по ее словам, давит ощущение, что для базовых вещей нужно постоянно быть в напряжении: «Еще пару лет назад я не могла представить, что телефон может превратиться в бесполезный кирпич. Тревожит мысль, что однажды могут отключить вообще все».
Если VPN полностью перестанет работать, Анна не знает, как будет жить: контент, который она получает через него, «составляет большую часть жизни» — от общения до понимания того, как живут люди в других странах. Без этого, говорит она, человек остается в маленьком замкнутом мире «дом–учеба».
При этом девушка признает, что если обходы однажды действительно перестанут работать, большинство, вероятно, перейдет на российские соцсети. «Только бы не в государственный мессенджер, — добавляет она. — Это будет уже какая‑то конечная стадия».
О призывах к протестам против блокировок Анна слышала, но лично не готова участвовать. Ее одноклассники тоже боятся: «Кажется, что один раз выйдешь — и это закроет кучу дверей». Она говорит, что ежедневно слышит вокруг недовольство, но у людей почти нет веры, что протест может реально что‑то изменить.
Девушка признается, что все чаще думает об эмиграции, хотя и понимает, что жизнь за границей сложнее, чем в романтических представлениях. Сдерживает и страх уехать в одиночку, и мысли о семье, которая останется в России. Но ощущение ограниченности — от цензуры до давления на независимые голоса — заставляет все чаще задумываться о возможности переезда.
«Я списывал информатику через нейросеть — и вдруг VPN отвалился»
Егор, 16 лет, Москва
Егор говорит, что необходимость постоянно использовать VPN уже не вызывает у него сильных эмоций: «Это длится так долго, что воспринимается как нормальная часть жизни». Но в быту это все равно создает массу неудобств: зарубежные сайты без VPN не открываются, а некоторые российские сервисы, наоборот, не работают с включенным VPN, и приходится все время переключаться.
Серьезных проблем с учебой из‑за блокировок у него, по его словам, не было. Но он вспоминает курьезный случай: «Я списывал информатику, закинул задание в нейросеть, она что‑то ответила, а потом перестала работать и не успела выдать код — отвалился VPN». Тогда он просто перешел в другой сервис, который на тот момент открывался без дополнительных настроек.
Для учебы и развлечений Егору часто нужен видеохостинг: там он смотрит объяснения по школьным предметам и фильмы, в том числе собирается пересматривать большую супергеройскую франшизу в хронологическом порядке. Иногда он использует российские видеоплатформы и поиск в браузере, но предпочитает привычные глобальные сервисы.
Обходить блокировки Егор умеет только с помощью VPN. Он отмечает, что его сверстники и молодежь в целом используют разные способы, потому что многие зарабатывают в соцсетях или поддерживают связи с друзьями за границей. «Сейчас без VPN никуда не зайдешь и ничего не сделаешь», — считает он.
О возможном смягчении блокировки мессенджеров Егор говорит осторожно: он слышал об этом из новостей и считает, что власти отчасти прислушиваются к общественному недовольству. При этом он уверен, что сама по себе эта платформа «не разрушает государственные ценности», как ее иногда пытаются представить.
О митингах против блокировок Егор, по его словам, вообще не слышал. Даже если бы узнал, вряд ли пошел бы: родители бы не отпустили, да и сам он считает, что его голос там «не будет важен». Юноша признается, что политика ему неинтересна, и он с трудом разбирается в этой теме даже в рамках школьного экзамена по обществознанию.
В будущем Егор хочет стать предпринимателем — он с детства ориентировался на пример деда, который занимается бизнесом. О влиянии блокировок на бизнес он рассуждает противоречиво: с одной стороны, уход крупных западных брендов и ограничение зарубежных сервисов, по его мнению, могут дать шанс российским компаниям; с другой — «неприкольно», когда люди, зарабатывающие на международных платформах, живут в постоянной неопределенности и могут потерять все в любой момент.
О переезде за границу Егор всерьез не думал. Ему нравится жить в Москве, которую он считает более развитой и безопасной, чем многие европейские города: «Здесь можно заказать что угодно хоть в три часа ночи, а там — нет. Москва для меня красивее и понятнее».
«Это было ожидаемо, но все равно выглядит как абсурд»
Ирина, 17 лет, Санкт‑Петербург
Ирина начала активно интересоваться политикой в 2021 году, во время протестных акций. Тогда старший брат помог ей разобраться, что происходит, и она стала внимательно следить за новостями. После начала войны поток тяжелых новостей оказался настолько мощным, что у Ирины диагностировали тяжелую депрессию, и ей пришлось сознательно ограничить свое участие в политической повестке, чтобы сохранить психическое здоровье.
Сегодня она говорит, что «перегорела» к действиям властей и перестала тратить на них эмоции. Новые блокировки вызывают у нее скорее нервный смех и ощущение абсурда: «Это все было ожидаемо, но выглядит по‑прежнему нелепо». Ирина выросла в эпоху, когда интернет есть с детства, и говорит, что практически вся ее жизнь завязана на приложения и соцсети, которые сейчас активно ограничиваются. Среди заблокированных она называет не только мессенджеры и видеосервисы, но и, например, крупную международную площадку для игры в шахматы.
Последние годы, по ее словам, мессенджерами пользуются все — от подростков до бабушки. Брат Ирины живет в Швейцарии, и семья раньше общалась с ним по видеосвязи через разные приложения. Теперь им приходится искать обходные пути: устанавливать прокси, модифицированные версии программ, настраивать DNS‑серверы. Некоторые из таких решений вызывают у нее опасения с точки зрения конфиденциальности, но они все равно кажутся надежнее, чем государственные платформы.
Со временем у Ирины выработалась привычка постоянно включать и выключать эти инструменты, не задумываясь. На ноутбуке она использует специальную программу, которая перенаправляет трафик для отдельных сервисов в обход российских серверов.
Ограничения мешают ей и учиться, и отдыхать. Раньше классный чат был в мессенджере, теперь его перенесли в другую соцсеть. С репетиторами она привыкла созваниваться через голосовой сервис, но после блокировки пришлось искать альтернативу; отечественные решения, по ее словам, хуже по качеству связи. Также оказалась заблокирована популярная платформа для создания презентаций, и Ирина долго не могла понять, как теперь делать качественные работы для школы. В итоге она перешла на сервисы крупной зарубежной IT‑компании.
Развлекательного контента она смотрит уже меньше — готовится к выпускным экзаменам. Утром Ирина иногда листает короткие видео, для доступа к которым нужен отдельный обходной инструмент. Вечером может посмотреть ролик на видеохостинге — через специальную программу для обхода блокировок. Даже чтобы поиграть в мобильную игру, ей приходится включать VPN.
По наблюдениям Ирины, все ее ровесники умеют обходить блокировки: «Разбираться в этом — уже как уметь пользоваться телефоном. Без этого большая часть интернета недоступна». Многие родители тоже начали осваивать эти навыки, хотя некоторым взрослым, по ее словам, проще смириться с ограничениями и пользоваться «некачественными аналогами».
Ирина сомневается, что государство остановится на уже введенных ограничениях. Ей кажется, что «кто‑то вошел во вкус» и теперь последовательно блокирует все новые западные сервисы. Она слышала о движении, призывавшем к протестам против блокировок, но относится к нему с недоверием: по ее словам, организаторы распространяли противоречивую информацию о согласовании акций. При этом девушка считает важным, что другие активисты все же попробовали согласовать митинги, — сама она с друзьями тоже планировала на них пойти, если бы мероприятие действительно состоялось.
Ирина называет себя человеком либеральных взглядов и подчеркивает, что мотивация ее и ее друзей — не просто интерес к политике, а желание «сделать хоть что‑то». Они понимают, что один митинг не изменит ситуацию, но хотят выразить свою позицию.
При этом будущего в России она для себя не видит. «Я очень люблю нашу страну, культуру, менталитет — все, кроме власти. Но понимаю, что при нынешнем курсе не смогу здесь устроить жизнь», — говорит она. По ее словам, люди в России в целом пассивны, но осуждать их за это она не берется: «Риски слишком высокие. Митинги у нас — это не митинги в Европе».
Ирина планирует поступить в магистратуру в Европе и какое‑то время жить там. Вернуться она готова только в случае смены власти и политического курса. «Я хочу жить в свободной стране и не бояться сказать что‑то лишнее, — объясняет девушка. — Не бояться обнять подругу на улице, чтобы никто не решил, что мы “пропагандируем нетрадиционные ценности”. Все это очень бьет по психике».
Она заканчивает школу и признается, что не представляет, чего ждать от завтрашнего дня, хотя должна думать о будущем. «Я просто в моральном отчаянии, не чувствую больше никакой безопасности», — говорит Ирина. Она часто думает об отъезде, но понимает, что далеко не у всех подростков есть такая возможность. Поэтому для нее особенно важно, чтобы в стране сохранялись хотя бы островки независимой информации.
«Обход блокировок — базовый навык для подростков»
Истории Марины, Алексея, Елизаветы, Анны, Егора и Ирины во многом похожи. Все они выросли в цифровой среде и воспринимают интернет как базовую часть жизни — почти наравне с электричеством и водой. Для них онлайн‑сервисы — это не только развлечения, но и учеба, работа, общение с родными и друзьями из других городов и стран, доступ к знаниям и другой точке зрения.
Почти каждый из опрошенных признается, что умение обходить блокировки стало привычным и неотъемлемым навыком: подростки свободно переключаются между VPN, прокси, DNS‑серверами и сторонними приложениями. При этом они отмечают, что многие взрослые — в том числе школьные учителя и родители — значительно хуже ориентируются в этой сфере и часто просят помощи у детей.
Одновременно подростки ясно осознают риски. Они боятся участвовать в акциях протеста, опасаются за безопасность близких и собственные перспективы — от поступления в университет до карьеры. Многие мечтают уехать или хотя бы поучиться за границей, но не все имеют для этого возможности, а часть не готова расставаться с привычной жизнью, родным городом и окружением.
Несмотря на усталость, отчаяние и ощущение изоляции, подростки продолжают адаптироваться: ищут новые способы доступа к информации, помогают старшему поколению разбираться с технологиями, строят планы на профессию и обсуждают между собой, каким они хотят видеть будущее — свое и своей страны.
